Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов

он не упустит. Шутка ли: полный комплект клинков Мурамаса! Не исключено, что он станет первым истории самураем, у которого соберутся все три шедевра. Но мы тоже будем готовы: в составе комиссии будут эксперты из «Общества по сохранению японского меча». Они станут зорко за ним наблюдать и сразу определят, с какими мечами он прибыл. Если он выиграет, после соревнований мы его задержим, изымем все три клинка и вернем законным владельцам. Два возвратим японцам, один — Тишкину.

— Что значит «если выиграет»? А может и не выиграть? — удивился Манн.

— Ты забываешь, Витя, что я тоже выступаю! — рассмеялся Смолев. — Фудзивара-сенсей оказал мне честь: я буду работать с мечом Масамунэ! Посмотрим в деле, кто кого! Да и Рыжая Соня последние пятнадцать лет лихо рубит циновки каждый день, она тоже всерьез нацелена на победу! У нее тоже отличный клинок вакидзаси. Его ковал Садамунэ, приемный сын Масамунэ. В упражнении с двумя клинками я буду работать с этими легендарными мечами. Рыжая не возражает. Так что у нас есть все шансы!

— Кстати! Совсем из головы вылетело! — хлопнул себя по лбу Манн, неожиданно меняя тему. — Вчера, пока ты отмывал своего чумазого Тишкина, я успел поговорить с Терезой. По поводу чего? По поводу скоропалительного отъезда Стефании с Наксоса, когда ты лежал в больнице. Жена просила передать тебе, что ты балбес! Стефания увидела Рыжую в больничном коридоре. Как раз в тот момент, когда вы обнимались. Так вот, еще раз, моя супруга передает тебе, что ты недогадливый балбес. И на будущее, во избежание эксцессов, надо заранее предупреждать окружающих, особенно неравнодушных к тебе взбалмошных женщин франко-испанских кровей, когда к тебе неожиданно приезжают из России юные рыжеволосые красавицы с зелеными глазами и остаются на твоей вилле работать управляющими!

— Господи! — растерянно произнес Смолев, стоя посреди дороги и глядя на друга дурак дураком. — Неужели из-за этого?.. Но ведь это чушь! И мы вовсе не «обнимались», как ты говоришь, просто я был рад, что она приехала! Рыжая мне как младшая сестра! А Стефания… Она бы спросила — я бы ответил!

— Видимо, твоя испанка решила, что у тебя с Софьей отношения ближе, чем она способна принять. А уточнять не решилась. Вот она и села в расстроенных чувствах на первый же попавшийся паром до Афин и уплыла, — пожал плечами Виктор и шутливо нахлобучил свою панаму Смолеву на голову и пропел строчку из оперетты: — У нас в Испании, у нас в Испании!.. Очень красноречивый жест, не находишь? Горячая кровь! Ты хоть пригласил ее на открытие Додзё? Мои приедут! Пригласил или нет, чего молчишь, балбес недогадливый?

— Да как-то все было не до того, — неловко замялся Алекс под пристальным взглядом генерала. — Приглашу еще!..

— Саша, — укоризненно покачал головой Манн, увлекая друга дальше по дороге, — тебе сорок пять! Меня Тереза трясет, как тот черт сухую грушу: когда мы на твоей свадьбе спляшем? Давай уже решай вопрос! А то я старею, а с такой нервной работой ноги, того и гляди, отнимутся! Зачем тебе на свадьбе гость в инвалидной коляске? Какие потом с меня танцы?

— Ладно, ладно! — буркнул, отмахнувшись, Алекс. — Спляшем еще, успеем! Не дави! У меня дел невпроворот, сам знаешь! Вот Додзё откроем, потом виноградником надо заняться: свое вино — моя мечта. На вилле и в таверне дел по горло, опять же…

— Опять же лодку надо на воду спустить, — перебил его Манн. — Знаю, знаю, слышали! Пошли уже, закоренелый холостяк, прибавь шагу! Во мне начинает просыпаться зверский аппетит. Что там, говоришь, у нас на ужин?..

Со стороны было видно, как фигуры двух друзей медленно двигались по дороге, что вела к столице острова через оливковые рощи, а за ними неспешно катился мерседес, сверкая на солнце белоснежным кузовом и хромированными частями.

Вечером того же дня работавший допоздна личный помощник советника Посольства Японии по культуре зашел в пустой кабинет своего босса и аккуратно положил на стол плотную стопку вырезок из местных газет и письмо от мастера Фудзивары-сенсея и спонсора Александра Смолева с персональным приглашением посетить через два дня остров Наксос и принять участие в открытии школы японских боевых искусств. Письмо было на официальном бланке Додзё и на двух языках: английском и японском.

Помощник еще раз оглядел стол и выровнял документы точно по краю стола. Хозяин кабинета любил порядок даже в мелочах. Теперь стол выглядел безукоризненно. Советник Посольства по культуре приходит на работу рано, в семь часов утра. Это письмо — первое, что он увидит.

Часть шестнадцатая

Я постиг, что Путь самурая — это смерть.

Ямомото Цунэтомо. «Хакагурэ»

Ямомото Изаму, маленький мальчик, живущий в родительском старинном доме в префектуре Кагосима на самом южном побережье Японии, где часто бушевали океанские тайфуны, с самого раннего детства знал, что ему суждено стать великим самураем. А кем еще может стать отпрыск столь прославленного рода?[101] Только доблестным воином! Несмотря ни на что! Слабый и болезненный, Изаму почти все время проводил дома под присмотром матери, которая щедро дарила ему свою материнскую любовь и заботу.

Он был единственным сыном в семье, и родители души в нем не чаяли. Но на его беду случилось так, что еще в самом юном возрасте у него обнаружилась странная болезнь: сколько он себя помнил, у него все время ныли кости рук и ног, болела голова, ломало и выворачивало суставы.

Постоянная, непрекращающаяся боль изматывала физически и морально: мальчик стонал и плакал целыми днями, пока не засыпал, обессилев от мучений на руках у несчастного отца. Но даже во сне он продолжал жалобно поскуливать, словно раненый щенок.

Сколько бессонных ночей выпало на долю его родителей — и не сосчитать! Семья сменила десятки врачей, провела все обследования, что только можно было представить, — ничего не помогало. Ничего, кроме постоянного приема сильных обезболивающих препаратов.

Врачи разводили руками: очень странное заболевание! Для такой боли, какую он испытывает, нет оснований, говорили они. Или современная медицина их не видит. Возможно, это какая-то разновидность фантомных болей. К сожалению, мы бессильны, признавали даже самые маститые профессора. А боль по-прежнему ломала и корежила его тело, словно кто-то рвался из его тела наружу и никак не мог вырваться.

Поэтому, когда Изаму исполнилось двенадцать лет, капельница с болеутоляющим по утрам и вечерам стала для него рутинной процедурой, чтобы он мог полноценно прожить день, занимаясь с приходящими учителями по специальной программе, и выспаться ночью. Надо добавить, что боль с годами отнюдь не ослабевала, скорее — она усиливалась. Этот факт стал